Из уроков большого блефа
May. 3rd, 2022 03:45 pm![[personal profile]](https://www.dreamwidth.org/img/silk/identity/user.png){kind=small}
y_kulykСправочное: Этот текст был опубликован в ЖЖ 27.04.2022 г. но пост был ЖЖ заморожен.
Оксану Забужко представлять не надо. А вот её новую небольшую работу я бы хотел представить русскоязычному читателю.
Речь идёт об эссе под названием "З уроків великого блефу: чому 40 мільйонів українців кинули на поталу «серійному вбивці»" (причём авторским здесь является только первая часть названия, до двоеточия – вторая часть названия редакционная).
Материал серьёзный, достаточно много букв, но главное не в количестве букв, а в вопросах, поднятых в нём. Материал пронизан эмоциями, но суть не в них. Эмоции здесь в значительной степени литературный приём (а ещё – крик души). Главное не в этом, а в сути написанного.
Перевод с украинского – мой.
Из уроков большого блефа
Оксана Забужко
Почему? – спросила меня знакомая немка, ошеломлённая снимками из Бучанской резни. – Почему они это делают?
В этом вопросе, как дерево в почке, кроются тома книг, которые вскоре, можно не сомневаться, заполнят рынок – книг, посвящённых коренной ревизии прошедшего столетия европейской истории. Без этого нельзя понять, как Запад мог оказаться настолько культурно дезориентированным, что 20 с лишним лет упрямо игнорировал прямо-таки учебный казус роста и созревания в России обновлённого, версия 2.0, тоталитаризма, и как будто нарочно повторял все эти поведенческие паттерны из 1930-х, по которым в своё время был "выращен" Гитлер.
Даже после Бучи у меня в фб-ленте продолжает болтаться реклама статьи Дж. Миршаймера в The Economist об "Ukraine Crisis" (по этой логике, в сентябре 1939 года в Европе произошёл Polish Crisis!) с проапдейчеными советами, как "умиротворить Гитлера" – отказать Украине во вступлении в НАТО, чтобы Путин не беспокоился – и наглухо отключённой способностью автора (и редакции) к распознаванию исторических аналогий.
И, при всем моем отвращении к Миршаймеру, который из своего чикагского далека поучает мир, почему меня и 40 миллионов моих соотечественников надо бросить на растерзание серийному убийце, и симпатии к моей немецкой приятельнице, человеку безупречного вкуса и тонкой душевной организации, мыслят они подобно – как люди, воспитанные той же культурой, с теми же преимуществами и "пороками зрения".
Моя знакомая знает из первых рук, от своей мамы, о зверствах Красной Армии в Берлине 1945-го: о сафари на гражданских беглецов, о средневековом размахе мародёрства и тоннах награбленных ковров и часов, составами отсылаемые в Россию, о матерях, насилуемых на глазах детей, и девочек с разорванными влагалищами – все то же, что, ныне, макабрическим копипейстом, открылось миру в освобождённых от русской оккупации подкиевских городках (недаром же победа во ВМВ в России отмечается, в противовес европейскому "Никогда снова!", лозунгом "Можем повторить!" – ну вот и повторяют, целая Путинова чекистская империя – это колоссальных размеров реконструкторская игра…).
Но, как все немцы, моя знакомая имеет по отношению к русским комплекс вины и находит их преступлениям в Европе в 1945-м если и не оправдание, то объяснение, мол, "мы с ними обращались не лучше", – а украинцев же за что?! Ведь они не только на Россию не нападали, а вообще русским "братский народ с общей историей", так до сих пор пишут в учебниках. Откуда же вдруг этот новый Холокост, эта лавина распахнутого садизма, эти приказы командиров в перехваченных СБУ разговорах – "х…те всех!", и детские просьбы к папочке "побыстрее убить всех украинцев" и возвращаться домой?
Как и у Миршаймера, в этих рассуждениях очевидна базовая потребность западного человека – рационализировать зло. Стать на точку зрения преступника, понять его мотивы и цели, занять, как схоласты, позицию "адвоката дьявола" (неисчислимые потуги картезианских школёных умов расшифровать, "чего хочет Путин", – это и есть схоластика неомодерна!) – все это, в конечном итоге, означает хоть как-то найти общий язык со злом, вступить в диалог: именно диалог является "воздухом" западной культуры от двух с половиной тысяч лет, и выросшим в атмосфере многовековой "агоры" сложно представить, что рядом могут так же веками существовать культуры, в которых люди дышат под водой – и банально ненавидят тех, у кого вместо жабр лёгкие.
Что это не обязательно девиация, которую можно исправить "демократическими реформами". Что таким подводным дыханием – монолог, тотальный монолог, насаждаемый по вертикали сверху вниз, ландшафтный, архитектурный, языковой, идеологический, одинаковые города и улицы, фильмы и телепрограммы, одинаковые памятники, в идеале, "от Лиссабона до Владивостока", одинаковая всепланетная тюремная камера с жёсткой иерархией внутри – могут быть заражены целые страны.
Что из отложенного сталинским СССР "яичка"-анклава – Северной Кореи (а такие "яички" РФ беспрепятственно откладывала все 30 лет после распада СССР уже и в Европе, от Приднестровья и Абхазии до "республик Донбасса"!), – может через три поколения вылупиться готовая, зрелая модель для обновлённого сталинизма в масштабе (пока что!) целой России (с Беларусью в приложении). Что Буча – не эксцесс, а закономерность.
Можно называть десятки причин, делающих западное сознание слепым к русскому тоталитаризму. Самая очевидная – это, разумеется, невыученные уроки СССР, в частности лживый дискурс Второй мировой войны, в котором все преступления против человечности по молчаливому согласию приписывались тоталитаризму побеждённому, а победный между тем знай полвека креп и пух без суда и осуждения, так что, когда во главе России стал офицер КГБ – организации, прямо ответственной, с 1918 года, за наиболее массово совершенные преступления против человечности за самый длинный период в модерной истории, никто на Западе не ужаснулся так, как если бы это был офицер гестапо. И не подумал о том (я по крайней мере не нашла таких выступлений), что за четыре поколения государственный террор начинает восприниматься обществом нормой, потому что четыре поколения – это уже за пределами живой памяти ("так было всегда"!), и чего же ждать от такого общества после того, как эта "норма" будет выставлена ему, в лице лидера нации, за образец к подражанию?
Ни морально, ни интеллектуально Запад не был готов к такому вызову. Послевоенная коллаборация западных элит с Кремлем до сих пор не заслужила себе на сколько-нибудь исчерпывающее исследование: ну Сартр, выяснили, был агентом КГБ, ну Хемингуэя чекисты завербовали ещё в Испании и в конце концов довели до психоза, ну со славистическими кафедрами западных университетов историй было немало, а гуру американской славистики, 91-летняя Сюзанна Масси, автор бестселлера "Земля Жар-птицы", по которому учился любить Россию Рональд Рейган и его преемники, вообще этой зимой получила российское гражданство, очевидно взвесив, что лучше доживать в собственной квартире в Петербурге, чем в тюрьме за государственную измену, – но это все единичные инсайты, а целостной картины последовательного, несколькопоколенческого обесчещивания Запада Кремлем, как Катюши Масловой Нехлюдовым в "Воскресении" Льва Толстого, мы не видим до сих пор.
И речь не только о тех формах коллаборации, которые зафиксированы в недоступных нам архивах ФСБ, а о более субтильном – о длительном размывании в культуре Запада границ приемлемого, постепенном переходе от европейской рационализации – к русской нормализации зла.
Я не случайно вспомнила Толстого. Это его наблюдение: человеческое сознание пластично и прекрасно умеет работать на самооправдание. Когда Катюша Маслова стала проституткой, её картина мира изменилась таким образом, что отдавать мужчинам своё тело для изнасилования за деньги могло казаться если не почётным, то вполне нормальным занятием. В принципе, это довольно универсальная метафора для всей русской литературы, которую до сих пор принято считать европейской и гуманистической: подобно Катюше Масловой она 200 лет работала над картиной мира, в которой преступника следует не судить, а жалеть. Сочувствовать ему, потому что "нет в мире виноватых" (это тоже Толстой!) – каждый готов зарезать ближнего своего, вопрос только в цене. Это и есть "гуманизм по-русски". И если вы принимаете этот тезис, поздравляю – вы готовы к приходу русских войск.
Безусловно, пора новыми глазами перечитать русскую литературу: "маскировочную сетку" для русских танков в значительной степени выплела именно она.
Я училась в СССР, где русская литература была в школе обязательным предметом, и помню свой детский шок от рассказа Тургенева "Муму": немой крепостной, добрая душа, по приказу госпожи убивает единственное близкое ему существо, верного щенка. Рассказ должен был вызвать в детях сочувствие к герою и ненависть к злой госпоже. Сегодня я узнаю людей, воспитанных этой школой, в тех, кто клянёт Путина и сочувствует бедным русским солдатикам, которых Путин отправил в Украину убивать уже не только щенков, а все живое, огнём и мечом: бедные мальчики, как они страдают.
Когда и как русская литература, эта бесстыжая "Катюша Маслова", сумела соблазнить Запад, выдав себя за заточённую жестоким режимом прекрасную принцессу, и незаметно заразить своим инфантильно-пассивным несопротивлением злу, выдав его за добродетель (помните, как в "Войне и мире" Наташа Ростова, горячо влюблённая в своего жениха, при его отсутствии покорно бежит за первым же подлецом, что её поманил, и автор ей тоже очень сочувствует?), – с этим должна бы разбираться профессиональная русистика.
К сожалению, она, за немногочисленными исключениями, преимущественно поддерживала миф о европейском характере русской культуры, – и в тот миф досконально вписался и подполковник КГБ, как только свободно заговорил по-немецки и пришёл на шоу к Ларри Кингу. Этого хватило, чтобы западные элиты согласились признать его "одним из нас", вместо того чтобы видеть за ним в ведомственном бэкграунде разрезанные животы беременных из Львовской тюрьмы НКВД 1941-го и размозженные черепа украинских художников и мыслителей, от Киева-1918 до пермского лагеря 1985, – нынешние расстрелы украинской интеллигенции в оккупированных городках (так погиб в Буче переводчик Тацита Александр Кислюк) являются простым механическим продолжением того, что КГБ делал с Украиной ещё целиком на памяти живых поколений, просто мало кого, вне Украины, это трогало.
Так что вся подготовительная работа для победы Путина над Западом была проделана раньше. Когда в 1985 году Милан Кундера опубликовал в NYRB эссе "An Introduction to a Variation", в котором вынес русскую литературу за европейские "скобки", объяснив, чем ему несварим Достоевский (культом эмоций, при откровенном пренебрежении к рацио), то в защиту русской литературы львом бросился Иосиф Бродский, с интонациями политрука толкуя, "Why Milan Kundera Is Wrong About Dostoevsky" (sic!), – и заткнул оппонента, как агрессивный бот в сетевой дискуссии: продолжения такого "диалога" никому не хотелось.
Между тем, невозможно отрицать, что путинская офензива 24 февраля была как раз чистой "достоевщиной" – в том, кундеровском смысле, и только так её можно правильно понять: как свободный не только от Декарта с Кантом, но уже и от Клаузевица взрыв чистого, дистиллированного зла, долгосдерживаемой исторической ненависти и зависти ("Почему вы должны жить лучше нас?" – говорили украинцам русские солдаты), умноженной на чувство абсолютной безнаказанности.
И да, все это можно было вычитать гораздо раньше, и не только у Достоевского – если не отделять русскую литературу от российского государства (как мне было предложено в одном гламурном приглашении на Russian Days в Брюсселе, "the painful moments of Russian history" – от "the beauty of Russian literature"), а честно признать, что литература есть плоть от плоти того общества, для которого и о каком пишет.
Что люди, которые в Буче насиловали 11-летнего мальчика, привязав его маму к стулу, чтобы смотрела, – это и есть герои прекрасной русской литературы: обычные русские, те же, что и сто, и двести лет назад.
И что эта литература также причастна к тому, какими они выросли. Возможно, если бы Бродский (и вся его российская "команда") на культурной карте славянских языков не "перекричал" Кундеру (и других "нерусских"), то и западные эксперты не сели бы теперь в лужу – сначала твердя, что Путин "is all too smart" нападать на Украину, потому что это совсем нерационально, а после нападения давая Украине максимум 96 часов на сопротивление, потому что куда же ей, какому-то там "заднему двору России", – против такого гиганта?
До сих пор я встретила только одного европейского слависта, который в 2014 году, глубоко поражённый открытым тогда нео-оруэлловским лицом Москвы, попросил у украинцев прощения за то, что всю жизнь смотрел на Киев "сквозь русские очки": как на "третий город Российской империи", – и в упор не видел столицу тысячелетней культуры, к которой Российская империя имеет то же отношение, что русская армия к Буче: что могла украсть – украла, что не могла – уничтожила…
Есть шанс, что таких прозревших теперь станет больше. Потому что дорогу бомбам и танкам всегда прокладывают книги, и сейчас мы стали прямыми свидетелями того, как судьбу сотен миллионов решает выбор лектуры. Пора сделать ревизию на своих книжных полках.
Оксану Забужко представлять не надо. А вот её новую небольшую работу я бы хотел представить русскоязычному читателю.
Речь идёт об эссе под названием "З уроків великого блефу: чому 40 мільйонів українців кинули на поталу «серійному вбивці»" (причём авторским здесь является только первая часть названия, до двоеточия – вторая часть названия редакционная).
Материал серьёзный, достаточно много букв, но главное не в количестве букв, а в вопросах, поднятых в нём. Материал пронизан эмоциями, но суть не в них. Эмоции здесь в значительной степени литературный приём (а ещё – крик души). Главное не в этом, а в сути написанного.
Перевод с украинского – мой.
Из уроков большого блефа
Оксана Забужко
Почему? – спросила меня знакомая немка, ошеломлённая снимками из Бучанской резни. – Почему они это делают?
В этом вопросе, как дерево в почке, кроются тома книг, которые вскоре, можно не сомневаться, заполнят рынок – книг, посвящённых коренной ревизии прошедшего столетия европейской истории. Без этого нельзя понять, как Запад мог оказаться настолько культурно дезориентированным, что 20 с лишним лет упрямо игнорировал прямо-таки учебный казус роста и созревания в России обновлённого, версия 2.0, тоталитаризма, и как будто нарочно повторял все эти поведенческие паттерны из 1930-х, по которым в своё время был "выращен" Гитлер.
Даже после Бучи у меня в фб-ленте продолжает болтаться реклама статьи Дж. Миршаймера в The Economist об "Ukraine Crisis" (по этой логике, в сентябре 1939 года в Европе произошёл Polish Crisis!) с проапдейчеными советами, как "умиротворить Гитлера" – отказать Украине во вступлении в НАТО, чтобы Путин не беспокоился – и наглухо отключённой способностью автора (и редакции) к распознаванию исторических аналогий.
И, при всем моем отвращении к Миршаймеру, который из своего чикагского далека поучает мир, почему меня и 40 миллионов моих соотечественников надо бросить на растерзание серийному убийце, и симпатии к моей немецкой приятельнице, человеку безупречного вкуса и тонкой душевной организации, мыслят они подобно – как люди, воспитанные той же культурой, с теми же преимуществами и "пороками зрения".
Моя знакомая знает из первых рук, от своей мамы, о зверствах Красной Армии в Берлине 1945-го: о сафари на гражданских беглецов, о средневековом размахе мародёрства и тоннах награбленных ковров и часов, составами отсылаемые в Россию, о матерях, насилуемых на глазах детей, и девочек с разорванными влагалищами – все то же, что, ныне, макабрическим копипейстом, открылось миру в освобождённых от русской оккупации подкиевских городках (недаром же победа во ВМВ в России отмечается, в противовес европейскому "Никогда снова!", лозунгом "Можем повторить!" – ну вот и повторяют, целая Путинова чекистская империя – это колоссальных размеров реконструкторская игра…).
Но, как все немцы, моя знакомая имеет по отношению к русским комплекс вины и находит их преступлениям в Европе в 1945-м если и не оправдание, то объяснение, мол, "мы с ними обращались не лучше", – а украинцев же за что?! Ведь они не только на Россию не нападали, а вообще русским "братский народ с общей историей", так до сих пор пишут в учебниках. Откуда же вдруг этот новый Холокост, эта лавина распахнутого садизма, эти приказы командиров в перехваченных СБУ разговорах – "х…те всех!", и детские просьбы к папочке "побыстрее убить всех украинцев" и возвращаться домой?
Как и у Миршаймера, в этих рассуждениях очевидна базовая потребность западного человека – рационализировать зло. Стать на точку зрения преступника, понять его мотивы и цели, занять, как схоласты, позицию "адвоката дьявола" (неисчислимые потуги картезианских школёных умов расшифровать, "чего хочет Путин", – это и есть схоластика неомодерна!) – все это, в конечном итоге, означает хоть как-то найти общий язык со злом, вступить в диалог: именно диалог является "воздухом" западной культуры от двух с половиной тысяч лет, и выросшим в атмосфере многовековой "агоры" сложно представить, что рядом могут так же веками существовать культуры, в которых люди дышат под водой – и банально ненавидят тех, у кого вместо жабр лёгкие.
Что это не обязательно девиация, которую можно исправить "демократическими реформами". Что таким подводным дыханием – монолог, тотальный монолог, насаждаемый по вертикали сверху вниз, ландшафтный, архитектурный, языковой, идеологический, одинаковые города и улицы, фильмы и телепрограммы, одинаковые памятники, в идеале, "от Лиссабона до Владивостока", одинаковая всепланетная тюремная камера с жёсткой иерархией внутри – могут быть заражены целые страны.
Что из отложенного сталинским СССР "яичка"-анклава – Северной Кореи (а такие "яички" РФ беспрепятственно откладывала все 30 лет после распада СССР уже и в Европе, от Приднестровья и Абхазии до "республик Донбасса"!), – может через три поколения вылупиться готовая, зрелая модель для обновлённого сталинизма в масштабе (пока что!) целой России (с Беларусью в приложении). Что Буча – не эксцесс, а закономерность.
Можно называть десятки причин, делающих западное сознание слепым к русскому тоталитаризму. Самая очевидная – это, разумеется, невыученные уроки СССР, в частности лживый дискурс Второй мировой войны, в котором все преступления против человечности по молчаливому согласию приписывались тоталитаризму побеждённому, а победный между тем знай полвека креп и пух без суда и осуждения, так что, когда во главе России стал офицер КГБ – организации, прямо ответственной, с 1918 года, за наиболее массово совершенные преступления против человечности за самый длинный период в модерной истории, никто на Западе не ужаснулся так, как если бы это был офицер гестапо. И не подумал о том (я по крайней мере не нашла таких выступлений), что за четыре поколения государственный террор начинает восприниматься обществом нормой, потому что четыре поколения – это уже за пределами живой памяти ("так было всегда"!), и чего же ждать от такого общества после того, как эта "норма" будет выставлена ему, в лице лидера нации, за образец к подражанию?
Ни морально, ни интеллектуально Запад не был готов к такому вызову. Послевоенная коллаборация западных элит с Кремлем до сих пор не заслужила себе на сколько-нибудь исчерпывающее исследование: ну Сартр, выяснили, был агентом КГБ, ну Хемингуэя чекисты завербовали ещё в Испании и в конце концов довели до психоза, ну со славистическими кафедрами западных университетов историй было немало, а гуру американской славистики, 91-летняя Сюзанна Масси, автор бестселлера "Земля Жар-птицы", по которому учился любить Россию Рональд Рейган и его преемники, вообще этой зимой получила российское гражданство, очевидно взвесив, что лучше доживать в собственной квартире в Петербурге, чем в тюрьме за государственную измену, – но это все единичные инсайты, а целостной картины последовательного, несколькопоколенческого обесчещивания Запада Кремлем, как Катюши Масловой Нехлюдовым в "Воскресении" Льва Толстого, мы не видим до сих пор.
И речь не только о тех формах коллаборации, которые зафиксированы в недоступных нам архивах ФСБ, а о более субтильном – о длительном размывании в культуре Запада границ приемлемого, постепенном переходе от европейской рационализации – к русской нормализации зла.
Я не случайно вспомнила Толстого. Это его наблюдение: человеческое сознание пластично и прекрасно умеет работать на самооправдание. Когда Катюша Маслова стала проституткой, её картина мира изменилась таким образом, что отдавать мужчинам своё тело для изнасилования за деньги могло казаться если не почётным, то вполне нормальным занятием. В принципе, это довольно универсальная метафора для всей русской литературы, которую до сих пор принято считать европейской и гуманистической: подобно Катюше Масловой она 200 лет работала над картиной мира, в которой преступника следует не судить, а жалеть. Сочувствовать ему, потому что "нет в мире виноватых" (это тоже Толстой!) – каждый готов зарезать ближнего своего, вопрос только в цене. Это и есть "гуманизм по-русски". И если вы принимаете этот тезис, поздравляю – вы готовы к приходу русских войск.
Безусловно, пора новыми глазами перечитать русскую литературу: "маскировочную сетку" для русских танков в значительной степени выплела именно она.
Я училась в СССР, где русская литература была в школе обязательным предметом, и помню свой детский шок от рассказа Тургенева "Муму": немой крепостной, добрая душа, по приказу госпожи убивает единственное близкое ему существо, верного щенка. Рассказ должен был вызвать в детях сочувствие к герою и ненависть к злой госпоже. Сегодня я узнаю людей, воспитанных этой школой, в тех, кто клянёт Путина и сочувствует бедным русским солдатикам, которых Путин отправил в Украину убивать уже не только щенков, а все живое, огнём и мечом: бедные мальчики, как они страдают.
Когда и как русская литература, эта бесстыжая "Катюша Маслова", сумела соблазнить Запад, выдав себя за заточённую жестоким режимом прекрасную принцессу, и незаметно заразить своим инфантильно-пассивным несопротивлением злу, выдав его за добродетель (помните, как в "Войне и мире" Наташа Ростова, горячо влюблённая в своего жениха, при его отсутствии покорно бежит за первым же подлецом, что её поманил, и автор ей тоже очень сочувствует?), – с этим должна бы разбираться профессиональная русистика.
К сожалению, она, за немногочисленными исключениями, преимущественно поддерживала миф о европейском характере русской культуры, – и в тот миф досконально вписался и подполковник КГБ, как только свободно заговорил по-немецки и пришёл на шоу к Ларри Кингу. Этого хватило, чтобы западные элиты согласились признать его "одним из нас", вместо того чтобы видеть за ним в ведомственном бэкграунде разрезанные животы беременных из Львовской тюрьмы НКВД 1941-го и размозженные черепа украинских художников и мыслителей, от Киева-1918 до пермского лагеря 1985, – нынешние расстрелы украинской интеллигенции в оккупированных городках (так погиб в Буче переводчик Тацита Александр Кислюк) являются простым механическим продолжением того, что КГБ делал с Украиной ещё целиком на памяти живых поколений, просто мало кого, вне Украины, это трогало.
Так что вся подготовительная работа для победы Путина над Западом была проделана раньше. Когда в 1985 году Милан Кундера опубликовал в NYRB эссе "An Introduction to a Variation", в котором вынес русскую литературу за европейские "скобки", объяснив, чем ему несварим Достоевский (культом эмоций, при откровенном пренебрежении к рацио), то в защиту русской литературы львом бросился Иосиф Бродский, с интонациями политрука толкуя, "Why Milan Kundera Is Wrong About Dostoevsky" (sic!), – и заткнул оппонента, как агрессивный бот в сетевой дискуссии: продолжения такого "диалога" никому не хотелось.
Между тем, невозможно отрицать, что путинская офензива 24 февраля была как раз чистой "достоевщиной" – в том, кундеровском смысле, и только так её можно правильно понять: как свободный не только от Декарта с Кантом, но уже и от Клаузевица взрыв чистого, дистиллированного зла, долгосдерживаемой исторической ненависти и зависти ("Почему вы должны жить лучше нас?" – говорили украинцам русские солдаты), умноженной на чувство абсолютной безнаказанности.
И да, все это можно было вычитать гораздо раньше, и не только у Достоевского – если не отделять русскую литературу от российского государства (как мне было предложено в одном гламурном приглашении на Russian Days в Брюсселе, "the painful moments of Russian history" – от "the beauty of Russian literature"), а честно признать, что литература есть плоть от плоти того общества, для которого и о каком пишет.
Что люди, которые в Буче насиловали 11-летнего мальчика, привязав его маму к стулу, чтобы смотрела, – это и есть герои прекрасной русской литературы: обычные русские, те же, что и сто, и двести лет назад.
И что эта литература также причастна к тому, какими они выросли. Возможно, если бы Бродский (и вся его российская "команда") на культурной карте славянских языков не "перекричал" Кундеру (и других "нерусских"), то и западные эксперты не сели бы теперь в лужу – сначала твердя, что Путин "is all too smart" нападать на Украину, потому что это совсем нерационально, а после нападения давая Украине максимум 96 часов на сопротивление, потому что куда же ей, какому-то там "заднему двору России", – против такого гиганта?
До сих пор я встретила только одного европейского слависта, который в 2014 году, глубоко поражённый открытым тогда нео-оруэлловским лицом Москвы, попросил у украинцев прощения за то, что всю жизнь смотрел на Киев "сквозь русские очки": как на "третий город Российской империи", – и в упор не видел столицу тысячелетней культуры, к которой Российская империя имеет то же отношение, что русская армия к Буче: что могла украсть – украла, что не могла – уничтожила…
Есть шанс, что таких прозревших теперь станет больше. Потому что дорогу бомбам и танкам всегда прокладывают книги, и сейчас мы стали прямыми свидетелями того, как судьбу сотен миллионов решает выбор лектуры. Пора сделать ревизию на своих книжных полках.
